double_bind (double_bind) wrote,
double_bind
double_bind

Category:

157-2. "Персеваль" (окончание)


Рассказ Персеваля и некоторые другие автобиографические материалы шизофреников предлагают нам другой взгляд на психотический процесс. Создается впечатление, что единожды рухнув в психоз, пациент должен пройти определенный путь. Он словно бы отплыл в странствие, которое завершается только с его возвращением в нормальный мир, в который он возвращается с прозрениями, которых не бывает у тех, кто никогда не отправлялся в такое странствие. Кажется, что начавшись, шизофренический эпизод идет столь же определенным путем, как и ритуал инициации, т.е. путем смерти и возрождения. В этот эпизод новичок мог быть низвергнут семейной ситуацией или случайными обстоятельствами, однако его ход направляется главным образом внутренним (эндогенным) процессом.

С подобной точки зрения спонтанная ремиссия не вызывает вопросов. Это -- лишь окончательный и естественный исход полного процесса. Объяснить же требуется то, почему многим, отправившимся в это странствие, так и не удается из него вернуться. Не в том ли дело, что либо в семейном, либо в больничном окружении они сталкиваются со столь грубо дезадаптирующими обстоятельствами, что их не может спасти даже самый богатый и хорошо организованный галлюцинаторный опыт?

Давайте посмотрим, что за человек был Персеваль, и в какой степени оправданы его утверждения о его полном выздоровлении, сделанные в ходе написания его первой книги в Париже в 1835 году и в ходе написания соответствующих глав второй книги. Насколько нормальна злость человека, который должен постоянно многословно оправдывать свою злость? Насколько нормален человек, чьи последние слова -- это заявление, что он по-прежнему намерен подать в суд на свою мать как на сообщницу доктора Фокса? Насколько нормален человек, который, намереваясь сбежать из сумасшедшего дома, должен предварительно сделать об этом заявление? Насколько нормален человек, который говорит: "Я обнаружил, что ни один пациент не может сбежать из заключения в здравом рассудке, не обманывая свою совесть, если только он не примет доктрину, что обман и двуличие совместимы с чистой совестью".

Все эти вопросы взаимосвязаны и дают нам картину человека с одной стороны одержимого злостью, а с другой -- сверхдобросовестностью. Эти характеристики образуют взаимно-активизирующую пару. Чем сильнее злость, тем сильнее потребность сдержать ее при помощи добросовестного исследования ее обоснованности, а чем прочнее и логичнее доказана обоснованность, тем сильнее злость. Такого человека вряд ли захочется иметь рядом. Его было бы легче выносить, будь он чуть менее честным и чуть менее рассерженным, одним словом -- чуть менее ригидным.

Однако ригидность и общее буйство его характера одновременно являются теми движущими силами, которые толкают его на огромные усилия по осмыслению своих галлюцинаций, что и ведет к "выздоровлению". Он обязан своим выздоровлением тем самым особенностям свой личности, которые и ввергли его в безумие. Он говорит именно об этом, хотя и в специфической богословской форме: "...тем самым Всемогущий при помощи воображения снизошел исцелить то, что при помощи обмана воображения он поранил, повредил и разрушил".

Следующий вопрос, который следует задать в связи с его выздоровлением, касается изменений и нюансов его веры в свои галлюцинаторные голоса. Он подробно рассказывает, как в начале своей болезни он принимал голоса буквально. Однако позднее он обнаруживает то, что в наше время общепризнано, а именно, что высказывания и галлюцинации шизофреника следует принимать скорее метафорически, чем буквально: "Дух говорит поэтически, но человек понимает его буквально". Он даже вступает в юмористическую -- или, возможно, гебефреническую -- пикировку со своими голосами. Он говорит о "юмористическом настроении, под влиянием которого попытался обмануть своих духов".

Он обнаруживает, что его голоса чрезвычайно недостоверны, что их предсказания не сбываются. Он также обнаруживает, что каждое подобное противоречивое переживание, хотя и неприятно, однако способствует его выздоровлению.

Он открывает способность своего воображения создавать слуховые и зрительные ощущения и образы, и это сильно снижает его тревогу в связи с галлюцинациями.

Однако несмотря на все эти открытия, его голоса в некотором смысле остаются для него реальными. Вспоминая вещи, которые он делал, подчиняясь голосам, он говорит: "Сейчас я знаю, что вряд ли от меня требовалось совершить хоть одну из тех вещей, которые я говорил и делал".

Таким образом, голоса по-прежнему реальны, по-прежнему многозначительны, он лишь неправильно их понимал. Это можно счесть безумием, но это не слишком далеко и от ортодоксального богословия, и от ортодоксального психоанализа, в котором пациент должен научиться новому способу понимания своих сновидений. Персеваль вернулся в нормальный мир, но теперь воспринимает его по-новому.

Теперь можно задаться вопросом, какое стечение обстоятельств могло вынудить Персеваля отбыть в его удивительное странствие, и какие обстоятельства могли препятствовать его ходу.

На второй вопрос Персеваль отчасти отвечает в своих описаниях врачей и их методов. Они, возможно, помогли ему, стимулируя его ярость, но также создавали препятствия в силу упрямой потребности выглядеть добродетельными и благоразумными.

Если такие обстоятельства затрудняли и даже обостряли протекание психоза, имеет смысл поискать сходные обстоятельства в отношениях Персеваля с его семьей и посмотреть, не могли ли они быть обуславливающими или провоцирующими факторами.

Он не рассказывает нам о своей юности; все, что у нас есть -- это последовательность стадий, через которую он прошел к осознанию своей роли по отношению к матери и братьям. В Прологе ко второй книге он заявляет: "...я надеюсь научить несчастных и любящих близких душевнобольного, каковы могут быть его потребности и как вести себя с ним, чтобы они смогли избежать ошибок, к несчастью совершенных собственной семьей автора".

Однако ему не удается дать ясные рецепты поведения близких. В повествовании имеются лишь пространные рассуждения о том, что он чувствовал и выражал по отношению к матери и старшему брату Спенсеру в период психоза и выздоровления. Несколько раз он отождествляет семью с врачами и строит планы подать в суд на тех и других за такое обращение с ним. В других случаях он пишет письма семье, с надеждой, что их прочтут и врачи:
Мне не всегда удавалось справиться с озлоблением. Более того, меня часто посещал дух бравады и открытого неповиновения врачам, которым, как я знал, мои письма отдавали на изучение. Поскольку они заявляли, что моя злость на содержание под замком и обращение со мной была доказательством моего сумасшествия, я был намерен дать им достаточно свидетельств таковой.
Подобное извращенное поведение, намеренно провоцирующее окружающий мир на самое плохое, на что он только способен, характерно для столь многих шизофреников, что они словно бы руководствуются девизом: "Мои несчастья подтверждают мою правоту".

Персеваль продолжает обсуждение причин своего сарказма и буйства, проявляя поразительную проницательность:
Но под этим буйством экспрессии скрывался более глубокий мотив, который многие, возможно, сочтут безумным: я знал, что из всех мук, которым подвержен разум, нет столь ужасной, столь нестерпимой, как угрызения совести за причинение вреда или пренебрежение теми, кто заслуживает нашего внимания и уважения. Я жалел сестер, братьев и свою мать: я знал, что они не смогут выдержать вида того, что они сделали со мной, с тем, к кому они были когда-то столь привязаны, если правильно это поймут. Я знал, что они не будут знать облегчения от мук того гложущего раскаяния, которое приходит слишком поздно, но все же будут при этом отчасти считать, что я не заслуживаю их привязанности. Поэтому я часто давал волю своему перу, чтобы они могли впоследствии оправдать себя, сказав, что он лишился права на наше уважение, что он отбросил должное почтение к своему происхождению и своим родственникам, что он заслужил наше презрение и получил по заслугам, потеряв нас.
Здесь Персеваль буквально показывает пальцем на центральную тему отношений психотика с его близкими. Почти во всех подобных семьях можно обнаружить, что психотический индивидуум выполняет функцию необходимой жертвы. Своим шизофреническим поведением он должен замаскировать или оправдать те действия других членов группы, которые индуцировали -- и продолжают индуцировать -- его шизофрению.

Одна сторона этой картины хорошо знакома. Отвергнутый ребенок обычно не способен принять факт отвержения, не предоставив при этом действиям родителя обильных оправданий. Осознание того, что он был отвергнут несправедливо, невыносимо обесценило бы родителя в глазах ребенка. Поэтому он должен защитить себя от подобного осознания:
Возможность сказать, что поведение моих родственников по отношению ко мне имеет некоторые объяснения, была облегчением для моего разума. Самым невыносимым было чувство или мысль, что со мной обращаются с полнейшей несправедливостью, безо всяких поводов с моей стороны.
Родителям бывает чрезвычайно трудно принять подобную сложную инверсную мотивацию. Они не могут воспринимать свое собственное предательство иначе, нежели как оправданное поведением пациента, а пациент не предоставляет им возможности понять связь своего (пациента) поведения со своим видением их прошлых и настоящих действий. Все служат тирании "благих намерений", а пациент превращается в пародию на святого, принося себя в жертву в форме дурацких и саморазрушительных действий, оправданием чему могут послужить разве что слова Спасителя: "Отче! прости им, ибо не знают, что делают" [Лук. 23:34]. -- Аминь!

Эти слова тем более уместны, если вспомнить, что шизофреник годами не давал родителям видеть их собственные действия иначе, нежели во фрейме шизофренического аномального поведения.

В итоге создается впечатление, что имеется сильная формальная аналогия между теми ловушками, в которые попадают врачи и родственники шизофреника. В обоих случаях мы видим признаки упорного притворства. Есть, однако, различие: любовь пациента к родителям заставляет его хранить жертвенную природу своего поведения в глубокой тайне. У большинства шизофреников это утаивание доходит до степени вытеснения. Пациент не способен принять к сознательному рассмотрению мысль о подобном характере своих мотивов. Когда Персеваль принимает собственное прозрение, он делает крупный шаг на пути к психическому здоровью.

Есть все основания представить себе молодого Персеваля до психоза как весьма ригидного, дисциплинированного и пунктуального молодого человека с абсурдными представлениями о честности и привычкой недоверия к сильным эмоциям. На сознательном уровне, он, вероятно, верил, что честность невозможна без скрупулезности. На бессознательном уровне эта скрупулезность выполняла функцию маскировки крупных противоречий и пробелов в его отношениях с семьей. До психоза его самопожертвование проявлялось в форме пунктуальности. В ходе психоза он проходит через стадию озлобления, когда место прежней пунктуальности занимает буйство.

Надо полагать, этот кодекс скрытности и жертвенности сильно стеснял его, и его поиски в среде евангелистов были одновременно и поиском выхода, и попыткой найти поддержку для своей подчеркнутой честности. Все это было накоплением обуславливающих факторов, фактическим же провоцирующим фактором вполне могло стать его приключение с ирвингитами. Там он столкнулся с новым вызовом в виде той доктрины, что как верующий он должен сочетать искренность со спонтанностью, поскольку сам заключает в себе имманентную сверхъестественную силу, которой он должен позволить говорить через свои уста любую белиберду.

Эти доктрины, выдававшие себя за религию и потому выглядевшие приемлемым вариантом догм его детства, при этом были пародийной противоположностью всей его шедшей из детства дисциплинированности, которая требовалась для маскировки принципиальных несоответствий его жизни.

Интересно проследить сексуальный аспект его истории. Сразу же за радениями в Роу последовало приключение с проституткой в Дублине. За это он был наказан реальной или вымышленной венерической инфекцией. Тогда он погрузился в психоз и, как кажется, пережил два эпизода, когда его видения принимали форму изысканных сексуальных образов. Первый из этих эпизодов он отверг как греховный, второй же смог принять как чудодейственный дар Всемогущего, и сразу же после освобождения из лечебницы доктора Ньюингтона он женился.

Дать оценку психозу вряд ли возможно. Традиционно, шизофрения рассматривается как болезнь. С точки зрения этой гипотезы, как необходимые обуславливающие факторы, так и провоцирующие факторы, вызвавшие приступ, следует рассматривать как пагубные. Однако может показаться, что после своего психотического опыта Персеваль стал более счастливым и творческим человеком. Я хочу сказать, что психоз скорее похож на обширный и болезненный ритуал инициации, производимый над самим собой. С такой точки зрения будет, возможно, разумно по-прежнему рассматривать обуславливающие факторы как губительные. А вот провоцирующие факторы можно только приветствовать.

Как писал Томас Элиот в Четырех квартетах:
Мы не прекратим искать,
И концом всех наших поисков
Станет возвращение туда, откуда мы вышли,
Чтобы впервые узнать свой дом[4].


СНОСКИ

4. В оригинале:
We shall not cease from exploration
And the end of all our exploring
Will be to arrive where we started
And know the place for the first time.
T.S. Eliot,
Four Quartets, "Little Gidding"
© Перевод Д.Я. Федотова, Москва, 2008-2009
Tags: основные термины и концепции, первоисточники
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments